Дверь открыли не ключом, а решимостью. Не ломали — просто вошли, как входят туда, где считают себя хозяевами. Дом, в котором еще час назад пахло чаем и тишиной, мгновенно стал чужим. Лампа в коридоре дрогнула, будто тоже испугалась.

«Շտապ հանեցին տնից» — так потом скажут соседи. Коротко. Почти равнодушно. Но за этими словами была дрожь, была паника, был стыд, который липнет к коже, как холодный пот.

Он не кричал. И это пугало сильнее крика.
Он просто смотрел — на стены, которые строил годами, на фотографии, где улыбки еще не знали, что им скоро запретят существовать, на пальто, брошенное на спинку стула. Не дали даже надеть его нормально. В таких делах тепло считается излишеством.

На лестничной клетке стояли люди. Кто-то сделал вид, что не заметил. Кто-то наоборот — смотрел слишком внимательно. В этом взгляде было всё: любопытство, злорадство, страх — «главное, не я». Всегда есть это тихое облегчение: сегодня забрали не меня.

Говорили о деле.
Говорили о «դուխով» — с напором, с показной уверенностью, будто сила аргумента измеряется громкостью голоса и количеством погон. Но чем громче звучали слова, тем больше они напоминали пустые жестяные банки, катящиеся по асфальту.

Дело прокурора. Или прокурор — часть дела?
Граница стерлась так же легко, как стерли границу между домом и улицей.

Бумаги были готовы заранее. Это чувствовалось. Подписи стояли ровно, будто репетировали. Вопросы задавались не для ответа, а для галочки. Когда сценарий написан, импровизация мешает.

Он попытался спросить — не оправдаться, нет. Просто понять: за что именно? В какой момент его жизнь стала пунктом в чьём-то отчёте? Но вопросы здесь не котировались. В этом жанре монолог всегда у власти.

Самое страшное — не страх.
Самое страшное — унижение, поданное под соусом законности. Когда тебе объясняют, что всё «по процедуре», и этим словом, как мокрой тряпкой, вытирают любое сомнение.

Снаружи было холодно. Ночной воздух резал лёгкие, словно напоминая: ты уже не дома. Машина ждала с открытой дверью. Удобно. Быстро. Эффективно. Как доставка. Только без права возврата.

В окнах соседних домов загорались огоньки. Кто-то проснулся. Кто-то сделал вид, что спит. Утром они будут обсуждать это шёпотом, добавляя детали, которых не было, но которые делают историю «интереснее». Чужая беда всегда становится чьим-то развлечением.

А дело…
Дело продолжит жить своей жизнью. Бумаги будут перекладывать с места на место, слова «в рамках закона» будут повторять так часто, что они потеряют смысл. Но одна вещь уже не вернётся — ощущение безопасности. То хрупкое чувство, что дверь твоего дома — это граница, а не иллюзия.

Иногда кажется, что государство — это абстракция. До тех пор, пока оно не заходит к тебе на кухню в три часа ночи.

И тогда понимаешь:
страшно не то, что могут прийти.
Страшно то, с какой лёгкостью это объяснят.