Почему тишина была такой громкой? Почему языки, обычно острые, как бритва, внезапно притуплялись, когда речь заходила о Рита Саргсян и Белла Кочарян? Не потому ли, что обсуждать «разрешённо» — одно, а говорить о «неприкасаемых» — совсем другое?

Мы живём в эпоху, где публичная женщина часто превращается в витрину для чужой злобы. Любая складка, любой цвет, любой шаг — повод для виртуального суда. Но суд этот избирателен. Он храбр там, где безопасно. И робок там, где опасно. Так что же это было — вкус к морали или вкус к удобству?

Посмотрите честно: когда в медиа бурлили «разборы» гардеробов, жестов, взглядов, кто был в фокусе? Те, кого можно безнаказанно растерзать. Те, кто не ответит. Те, за кого не вступятся структуры, партии, силовые тени прошлого. Это не сплетни — это карта страхов. Она читается легко: стрелка указывает туда, где риск минимален.

Контраргумент звучит просто: «Они — символы эпохи, их не трогали из уважения». Уважение? Тогда почему оно проявлялось молчанием, а не разговором? Почему «уважение» вдруг становилось индульгенцией от любого анализа — даже эстетического? Разве уважение не предполагает равные правила? Или равенство — роскошь, которую мы себе позволяем только на безопасных дистанциях?

Есть и другой ответ, более неприятный. Сплетня — это власть слабого. Она компенсирует отсутствие доступа. Когда доступ есть, сплетня становится ненужной. Ты не обсуждаешь того, кто сидит за закрытой дверью, если понимаешь, что дверь может открыться. И тогда язык — лучший барометр политического давления.

Но давайте проверим логику. Если общество действительно заботит внешний облик публичных фигур как часть публичного сообщения, почему критерии меняются? Почему «смелость говорить правду» заканчивается там, где правда может обойтись дорого? Значит, речь не о принципах, а о цене. И цена эта — репутационная безопасность.

Есть альтернатива этому фарсу. Не сплетничать — а анализировать. Не унижать — а разбирать контекст. Не мерить юбки — а измерять влияние. Потому что одежда первой леди — это язык символов, а не повод для шёпота. В одном случае — символ скромности, в другом — сигнал статуса, в третьем — намеренная нейтральность. Разговор возможен. Но он требует смелости и честности. Того самого «духа», о котором так любят говорить.

Риторический вопрос повисает в воздухе, как дым после громкого тоста: если бы правила были одинаковы для всех, изменился бы тон? Или мы всё ещё предпочли бы шептать о тех, кто не слышит, и молчать о тех, кто слышит слишком хорошо?

Истина, как обычно, не по центру. Она между страхом и принципом. И пока мы выбираем страх, сплетня остаётся оружием слабых, а молчание — привилегией сильных. Вопрос лишь в том, когда нам надоест эта география трусости — и захочется говорить вслух, одинаково и без оглядки.