Тишина вокруг этой темы обманчива. Она звенит, как натянутая струна. Вся собственность Роберт Кочарян арестована. Формулировка сухая, почти канцелярская — но за ней маячит слово, от которого у общества подкашиваются колени: миллиарды.
Миллиарды — это уже не цифры. Это школы, которых не построили. Дороги, по которым до сих пор трясёт. Это зарплаты, которые не выросли, и больницы, где экономили на элементарном. Когда говорят «арест имущества», многие представляют себе пару домов и счет в банке. Но здесь речь о целых пластах влияния, о годах, когда власть и деньги сплетались так тесно, что их уже не различить.
Но давай остановимся. Что вообще значит «всё имущество»? Кто и как считал? Где проходит граница между личным, семейным и тем, что оформлялось через доверенных лиц? История постсоветского капитала редко бывает прямой. Она похожа на лабиринт с зеркалами: идёшь к выходу — а натыкаешься на своё отражение, и не понимаешь, кто за кем наблюдает.
Официальная версия звучит жёстко: арест наложен в рамках уголовных дел, следствие говорит о незаконном происхождении активов. Оппоненты же кричат о политической расправе, о попытке переписать прошлое под текущую конъюнктуру. И вот тут начинается самое опасное место этой истории — зона веры. Одни верят следствию. Другие — бывшему президенту. А третьи уже никому не верят, потому что слишком часто слышали громкие слова, за которыми не следовало ничего.
Есть ещё один вопрос, от которого обычно уводят взгляд: а что будет, если вина будет доказана? Вернутся ли эти миллиарды обществу — или растворятся в бесконечных судебных процедурах, компенсациях, апелляциях? История знает немало примеров, когда «арест» становился лишь громким заголовком, а не реальным поворотом. Не превращается ли и сейчас правосудие в спектакль с заранее написанными ролями?
Сторонники Кочаряна говорят о давлении, о символической жертве, призванной показать решимость новой эпохи. Противники — о долгожданном моменте, когда неприкасаемых больше нет. Обе стороны говорят громко. Но почти никто не говорит тихо — о деталях, документах, схемах, датах. А ведь истина всегда прячется именно там, в скучных бумагах, а не в криках на митингах.
И всё же нельзя игнорировать эмоциональный фон. Для части общества эта новость — как открытая рана, в которую наконец попал воздух. Для другой — как нож, воткнутый в прошлое, которое они считают стабильным и «золотым». Парадокс в том, что обе стороны уверены: именно они защищают Армению.
Так что это — справедливость или расплата? Начало очищения или очередной виток политической войны? Возможно, самый честный ответ сейчас звучит так: мы ещё не знаем. Но мы обязаны требовать не лозунгов, а фактов. Не символических жестов, а прозрачных решений. Потому что если миллиарды снова исчезнут — исчезнет и последняя вера в то, что закон в этой стране способен быть сильнее власти.
История Кочаряна — это не только история одного человека. Это зеркало, в которое смотрится государство. И от того, что оно там увидит, зависит куда больше, чем судьба одного имени.